Союзники: включаем план D, закрываем глаза на окно в линии Мажино
Весной 1940 года англо-французская коалиция вела активные бои с немцами в Норвегии, и никак не переживали о фронте во Франции. Этому были серьезные причины. Англо-французы имели там больше пехоты, больше танков и больше пушек, чем немцы. Был и серьезный козырь — линия Мажино, тянувшаяся от Швейцарии на юге до Люксембурга на севере. При длине 400 километров она имела пять тысяч железобетонных сооружений, в которых стояли три тысячи артстволов и 16 тысяч пулеметных стволов. ДОТы линии частично соединялись сотней километров подземных железных дорог — для снабжения и пополнения потерь. Гарнизон всего в 300 тысяч сковывал свободу рук очень большой части немецкой армии.
Чтобы понять, насколько мощной была та линия, есть смысл сравнить ее с линией Маннергейма, которую в том же году прорывала Красная Армия с потерей трех месяцев и сотней тысяч убитыми. Финская линия имела втрое меньше длину и гарнизон, сотню пушек и менее тысячи пулеметов в 221 бетонном сооружении. Вдобавок у финских ДОТов стены были не толще двух метров, а у французских — до 3,5 метра. Иными словами, на фоне линии Мажино она была довольно «прозрачной».
Французское командование во главе с маршалом Гамеленом было вполне уверено в себе и своем «плане D» (от названия реки Диль). По нему союзники удерживают линию Мажино на границе с Германией, а когда та, повторяя Первую мировую, начнет вторжение в Бельгию, выдвинут туда свои самые мобильные (и насыщенные танками) части. Где-то в глубине Бельгии они остановят немцев, после чего фронт стабилизируется. Пока Германия будет проливать кровь, пытаясь его прорвать, союзники нарастят военное производство. Одновременно немецкая экономика будет задыхаться в тисках морской блокады, осуществляемой Англией.
План этот казался надежным не только французам: советское командование тоже было уверено в том, что немцы окажутся истощены в попытках прорыва чужой обороны. Мы знаем это потому, что в конце 1940 года в СССР прошла закрытая военная конференция, на которой советские генералы и маршалы долго пытались понять, как же так вышло, что французская армия, которую они считали сильнейшей из западных, развалилась под немецкими ударами так быстро.
Немцы: как бывший ефрейтор и изгнанный штабист перебороли генштабистов
Десятки лет после войны в советских книгах по истории рассуждали об авантюристической стратегии блицкрига, которую реализовал Гитлер. Победу над Францией объяснили как удачную авантюру и некоторые западные историки: по их мнению, удар через несколько серпантинных дорог среди лесистых холмов Арденн был основан скорее на везении и том, что французы не ожидали такой готовности немцев к риску. Из-за этого линию Мажино в этом месте… просто не достроили. Она прикрывала границу лишь южнее Арденн. Ну а успехи немцев уже после прорыва приписывали их «ставке на танковую мощь».
Реальность была обратной: слово «блицкриг» ввел в оборот британский журналист, немцы так не говорили. Точнее, говорили, но только в одном контексте: Гитлер назвал его «очень глупым словом». Стратегия Германии во Второй мировой войне основывалась на длительном конфликте, где главный упор делался на артиллерию. Производство артстволов и снарядов для них потребляло несопоставимо большую часть военного бюджета Германии, чем танки.
Да, у немцев был Гудериан, предсказавший решающую роль танковых клиньев на поле боя будущей войны. Но дело в том, что такие взгляды оценивались основной частью немецкого генералитета как маргинальные. Поэтому 10 мая 1940 года у союзников во Франции было 3200 танков с пушками, а у немцев — лишь две тысячи. Для сравнения, у СССР в тот момент пушечных танков было чуть ли не в 10 раз больше, чем у Германии на Западе. План войны с французами до февраля 1940 года у большинства немецких генералов были точно такой же, как взгляд на танковую войну: очень традиционный и поэтому слабо рабочий.
Основной удар планировали осуществить группой армий «Б» через Бельгию и Голландию, с поворотом на Францию. То есть точно там, куда направили свои самые боеспособные силы и англо-французы.
План не нравился Гитлеру, потому что повторял движение немецких армий в 1914 году. Движения, которое кончилось позиционным тупиком и истощением Германии. Но бывший ефрейтор еще не набрался наглости говорить своим генералам, что они неправы. Поэтому хотя в октябре 1939 года он и сказал Гальдеру, что более разумным считает удар через Седан (Арденны), но когда тот уперся, дальше не пошел.
Все это значило, что французский план D, несмотря на кажущуюся дубовость, был вполне адекватен. Но только до 10 января 1940 года. В этот день офицер связи люфтваффе из-за неисправности сел в Бельгии вместе с бумажным планом будущего наступления. Офицер не блистал сообразительностью, поэтому не сжег бумаги вовремя, а бельгийцы поделились информацией с французами. Гитлер вспылил. И без того неприятный ему план превратился в секрет Полишинеля.
Ситуацией воспользовался Манштейн. В конце 1939 года он тоже пришел к выводу о том, что лучше всего бить через Арденны: там не было линии Мажино, потому что французы считали местность слишком трудной для наступления. Не было там и больших сил противника. Однако сперва Гальдер завернул и его — ведь они давно соперничали, да и идея главного удара через серпантины сложно воспринимается классическим «военным мирного времени». Те любят беспроигрышные планы, когда никакого пороха выдумывать не надо — типа плана D французов или повтора сорвавшегося удара 1914 года у немцев.
Но Манштейн задумал нарушить субординацию и дойти со своим планом наверх мимо начальства. Для этого он через своего товарища фон Трескова вступил в контакт с адъютантом Гитлера по военным вопросам Шмундтом. 2 февраля тот устно пересказал фюреру основную часть плана. Почти сразу же — до встречи с Манштейном — 13 февраля Гитлер приказал поменять план «Гельб» на удар через Арденны.
В военной истории очень мало таких случаев. Обычно связей талантливого планировщика слишком мало, чтобы перепрыгнуть через голову верхних штабов и выйти на политического лидера. Еще реже политический лидер разбирается в военном деле достаточно, чтобы понять, почему подавляющее большинство его генералов неправы, а прорвавшийся к нему одиночка — прав. Этого не случилось бы, не будь глава немецкого государства сам глубоко погружен в военную тематику.
В то же время, судьба Франции не была предрешена одним только принятием плана Гитлера-Манштейна. Дело в том, что немецкий лидер не заменил главу ОКХ Гальдера (примерный аналог нашего Генштаба), а оставил его на месте. Конечно же Гальдер не имел никакого намерения реализовать планы Манштейна, которого он только в январе 1940 года смог, наконец, выжить с штабных должностей.
Поэтому в измененном плане «Гельб» не было ни удара южнее Арденн, сковывающего французов, чтобы они не ударили во фланг наступающим немцам, ни пункта о движении семи немецких подвижных дивизий после Арденн в отрыве от пехоты. Если бы план Гальдера реализовался, разгром Франции точно не был бы таким эпичным.
То, насколько безнадежно далек глава немецких генштабистов был от реалий современной ему войны, легко видеть в его разговорах с другими немецкими генералами. Поскольку большинство из них было еще более твердолобыми, чем Гальдер, они, конечно, всеми силами протестовали против плана Гитлера-Манштейна. Что если французы срежут наш клин, спрашивали они? Как вообще можно планировать наступление в такой местности? Идея о том, что местность, легкая для наступления, будет защищаться противником сильнее просто не доходила до их сознания.
Гальдер отвечал: положение Германии так безнадежно, что даже небольшой шанс на победу стоит того, чтобы его разыграть. Иными словами, ни он, ни его коллеги вообще не понимали, что происходит. Не вмешайся в их «планирование» Гитлер — положение Германии в войне с Францией действительно могло стать безнадежным.
Десятое мая: ликвидация французской Третьей республики
Конечно, прорыв через Арденны не удался бы при адекватном французском командовании. С начала войны прошло больше восьми месяцев: за это время можно было усеять все дороги через лес вкопанными вертикально рельсами, которые немецкие танки того времени не могли преодолеть, противотанковыми минами и тому подобным. В реальности такого прикрытия почти не было: французы мыслили слишком традиционно, чтобы серьезно укрепить этот треугольник холмов и лесов.
Поэтому пять немецких танковых дивизий (из 10 имевшихся) довольно быстро прошли лес. Саперы быстро подрывали завалы из деревьев, танки шли дальше. Выйдя к реке Маас быстрее, чем за 72 часа, немцы форсировали ее еще до того, как к реке подошли значимые французские силы.
Французы пробовали контратаковать с юга, но силы их в этом районе были недостаточными. 14 мая немцы возобновили движение на запад, а 17 мая оказались уже далеко в оперативной глубине. Противник здесь не имел единой линии фронта. Небольшие его резервы шли вдоль дорог и не успевали отрыть окопы. Немецкие танковые части атаковали двигающиеся французские и громили их по отдельности.
На короткое время серьезной проблемой в глубине стала атака 4-й французской танковой дивизии де Голля — бои при Монкорне. Однако пара сотен французских танков была всем, что у него было. 17-19 мая он провел две контратаки на южный фланг немецкого танкового клина, тянувшегося от Арденн к морю. Командовавший XIX танковым корпусом Гудериан был немало встревожен, но в итоге одолел числом: де Голлю никто не присылал пополнений. Их просто не могло быть: план D услал мобильные французские части в Бельгию, поэтому большинство немецких, шедших из Арденн, действовали с превосходством сил.
Проблема, впрочем, была не только в плане D. Немцы сосредоточили свои танки всего в десятке танковых дивизий, из которых пять шли в том самом клине от Арденн к морю. А 3,2 тысячи французских и английских танков были в основном разбросаны по отдельным танковым батальонам, приданым пехотным дивизиям. Все дело в том, что, как и с современными ударными БЛА поля боя, генералы тогда видели в них средство огневого усиления пехоты.
У немцев танки были организованы по лекалам гудериановской довоенной книжки «Вниманием: танки!». Их было мало, но они были в кулаках, а не разбросаны как пальцы в растопыренной руке французов. Танков в дивизиях типа деголлевской (в «кулаках») у французов было порядка тысячи, а остальные две трети — в танковых батальонах на усилении пехотных дивизий и тому подобном («пальцах»).
17 мая успехи Гудериана серьезно напугали его начальство, оно боялось, что его слишком растянутые фланги прорвут — отчего сверху приказали остановиться. Он, естественно, взбеленился и сообщил своему начальнику фон Клейсту, что подает в отставку. Клейст никогда не был в восторге от слишком умного подчиненного, отчего согласился. Но тут перепугался уже начальник Клейста Вильгельм Лист.
Он сообразил, что Гудериан играет решающую роль на решающем направлении немецкого наступления, и поменять его сейчас, через семь дней после прорыва в Арденнах, — значит, загубить все дело. Решение об отставке не было принято. Гудериану мягко дали понять, что начальство расстраивать не надо, надо вести дело дипломатично: приказы формально исполнять, но на фронте действовать так, как требует обстановка.
Так он и поступил. Как и указывали сверху, штаб своего танкового корпуса он оставил на месте, имитируя тем самым, что всерьез как бы и не наступает. Одновременно докладывал о «разведке боем», в которую услал своих танкистов. Вот такой «разведкой» его части 19-20 мая 1940 года и вышли к Абвилю у побережья Атлантики. Англо-французские силы оказались рассечены на две части. К северу от клина Гудериана и Клейста были исполнители плана D, побежавшие сдерживаться «главный немецкий удар», который был сковывающим. К югу — остальные французские силы.
Немцы вначале разгромили силы в котле к северу от клина. Англичане в основном избежали этого за счет очень быстрой эвакуации из порта Дюнкерк, но французы были дальше от него и им не повезло.
Вслед за этим немцы перегруппировались и 5 июня 1940 года ударили уже по южной половине союзных армий. Она примерно вдвое уступала немцам по числу, уже не могла опираться на бетонные ДОТы и закономерно быстро развалилась. 22 июня стороны подписали так называемое Компьенское перемирие, которое по факту было капитуляцией Франции.
Военные итоги кампании были впечатляющими. Немцы потеряли 45 тысяч убитых и пропавших без вести за 43 дня. Потери французов и англичан — 108 тысяч. Пленными они потеряли 1,54 миллиона — десятки тысяч ежесуточно.
Через год сходная картина случилась на Восточном фронте: Красная Армия потеряла миллионы в 1941 году, но вот убитых среди них была малая часть, основная пришлась на пленных. Так получалось потому, что когда ваш фронт разрезан танковыми клиньями, после чего ваши части окружены, у них нет возможности нормально снабжаться. Довольно быстро они остаются без боеприпасов и бензина для танков, а затем и без еды, что и ведет к их сдаче в плен.
Союзные потери мгновенно опровергают версию «они просто не хотели воевать», долгие годы популярную вне исторического сообщества.
Дело в том, что немецкие потери в первые шесть недель войны на Востоке были 95 тысяч человек. Из этого кажется, что РККА сопротивлялась намного более ожесточенно.
Но напомним: силы Красной Армии, которые противостояли немцам, были куда серьезнее вооружены, чем в принципе могло присниться французам или англичанам. У них было в несколько раз больше танков, самолетов, пушек, минометов. Причем если авиацию мы, как и французы, применяли распыленно, то заметная часть танков уже была сконцентрирована в мехкорпусах — что делало советские контрудары значительно опаснее французских.
То есть во Франции у союзников было лишь три танка на два немецких, да и те три «растопырены пальцами». А у СССР даже в приграничных округах было три своих танка на каждый немецкий — и два из этих трех были собраны в «кулаки». Это принципиально разная среда для наступления, радикально более трудная с военно-технической точки зрения.
Вывод прост: союзные войска сопротивлялись весьма энергично. Да, не так, как советские, но это и ожидаемо, учитывая намного более высокие возможности советской военной промышленности и намного более здравую организацию Красной Армии.
Другой характерный фактор: скорость продвижения. Французы потеряли примерно треть миллиона квадратных километров за шесть недель своей войны. Даже с учетом Бельгии и Нидерландов, потери территорий на Западе были меньше, чем у СССР в первые шесть недель его войны с Германией.
Почему СССР не извлек уроков из разгрома Франции?
Действия немецких армий на Западе были лучшим образцом того, как немцы могут действовать и на Востоке. Трудно найти принципиальную разницу между первыми неделями реализации «Барбароссы» и плана «Гельб». В обоих случаях противник нанес главный удар там, где оборонявшийся этого не ожидал, где у него была второстепенная группировка. На Западе это были леса Арденн, на Востоке — лесисто-болотистая Белоруссия.
В обоих случаях немецкие танковые клинья сразу после входа в прорыв оторвались от своих пехотных дивизий и действовали в глубине, громя подходящие резервы обороняющихся по частям.
В обоих случаях немцы в основном обходили укрепрайоны, блокируя их в своем тылу и принуждая сдаться лишением снабжения. И на Западе, и на Востоке немецкая авиация действовала собранной в кулаках — а у стран антигитлеровского союза была распылена по множеству истребительных частей, действующих не в одной точке приложения усилий, а сразу во множестве мелких.
Откроем «Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23-31 декабря 1940 года». Отмечает ли все это советское командование? Нет. Чем же оно объясняет разгром Франции в шесть недель? Слово наркому обороны (министру на современный лад) Тимошенко: «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового. Но в области оперативного искусства, в области фронтовой и армейской операции происходят крупные изменения».
Не совсем понятно, что он тут имеет в виду. Если общие принципы стратегии, то они не менялись где-то с середины первого тысячелетия до нашей эры. Если же конкретные образцы стратегического творчества — то непонятно, почему план Гитлера-Манштейна в случае Франции не был оценен им как что-то новое.
Чтобы понять наркома лучше, стоит полистать его выступление дальше:
«Германская армия не отважилась атаковать и прорвать линию Мажино. Не надеясь на успешный прорыв, она предпочла обойти французскую линию Мажино, не считаясь с нейтралитетом Голландии и Бельгии».
Получается странное: немцы вовсе не обходили линию Мажино через Бельгию и Голландию. Наступавшая через эти страны группа армий «Б» наносила неосновной, по сути отвлекающий удар, сковавший французские боеспособные части, те самые жертвы «плана D». Как это у Тимошенко вдруг получилось иначе?
Читаем маршала дальше: «В наступлении против бельгийской, английской и французской армий в июне 1940 года и в наступлении против французов на реке Сомма на ударных направлениях немецкие танковые дивизии (около 400 — 500 танков) атаковали на фронте 3 — 4 км, хотя на этих участках немцы не встретили серьезной оборонительной линии».
Дело проясняется: нарком обороны просто не очень хорошо знает, что произошло на Западе в том же году. Никакого наступления против бельгийской армии в июне 1940 года уже не было, потому что Бельгия капитулировала еще в мае. Да и с англичанами сомнительно: те уже эвакуировали почти всех своих солдат к концу мая, а 4 июня вообще покинули континент. Наконец, в немецких танковых дивизиях 1940 года не было ни 400, ни 500 танков. 200-300 — да, бывало. Проще говоря, главный советский военный неидеально знал детали войны на Западе.
Неудивительно, что во время выступления Жукова, отмечавшего высокие темпы наступления немцев во Франции, Тимошенко прерывал его возгласом: «Когда плохо воюют…», то, мол, и наступать быстро несложно. Уже в Великую Отечественную войну немцы продемонстрировали Тимошенко, что и против него они могут наступать с вполне французскими темпами.
Быть может, только он анализировал немецкое наступление против бельгийской армии в июне, а остальное военно-политическое руководство СССР было не так слабо информировано? Обратимся к Сталину, речь перед выпускниками военных училищ от 5 мая 1941 года:
«Франция почила на успехах. Военная мысль в ее армии не двигалась вперед. Осталась на уровне 1918 г. Об армии не было заботы и ей не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К военным относились пренебрежительно. На командиров стали смотреть как на неудачников, на последних людей, которые, не имея фабрик, заводов, банков, магазинов, вынуждены были идти в армию. За военных даже девушки замуж не выходили. Только при таком пренебрежительном отношении к армии могло случиться, что военный аппарат оказался в руках Гамеленов и А[й]ронсайдов [английский командующий, проявил себя не лучше французского Гамелена — N.S.], которые мало что понимали в военном деле».
Сталин говорит это за полтора месяца до того, как немцы нападут на его страну. Тем же летом со своей должности слетел каждый — за исключением одного — советский командир фронта на западном направлении. Уже 12 августа 1941 года Сталин скажет про одного из них: «Комфронта Тюленев оказался несостоятельным. Он не умеет наступать, но не умеет также отводить войска». Еще раньше по его приказу будет расстрелян комфронта Павлов. В начале июля 1941 года снимут «за неумелое управление войсками» командира Северо-Западного фронта Кузнецова.
Не был снят с должности только командующий сильнейшим советским фронтом Кирпонос. Потому что на исходе третьего месяца войны он погиб в окружении, куда его войска попали потому, что он не отвел их вовремя. Так Сталин выяснил, что и советское государство (без всякого пренебрежительного отношения к армии) может вручить свой военный аппарат в руки Гамеленов и Айронсайдов.
Подведем итоги. Анализ Тимошенко и Сталина был ошибочным. В плане стратегического творчества Германия в мае 1940 года дала крайне необычное явление: она сумела внезапным ударом разгромить серьезно численно превосходящую ее — и в людях, и в технике — армию союзников. Удар оказался внезапным несмотря на то, что у противника перед этим было восемь месяцев на мобилизацию и развертывание. Несмотря на то, что постоянно вел воздушную и радиоразведку. Несмотря ни на что.
Эта внезапность была достигнута классическим методом, известным с древности, но требующим для применения исключительного знания военного дела и большого чутья. Для наступления выбрали зону, которую командование противника считало непригодной для наступления. Против нее собрали серьезную группировку, чего противник так и не увидел — а затем нанесли удар самыми боеспособными частями немецкой армии.
Как пророчески сказал на том же совещании 1940 года Георгий Жуков: «Вопрос внезапности, вопрос маскировки был, есть и будет главнейшим элементом в победе как в операции, так и в бою». Этот вопрос Германия в мае 1940 года смогла решить полностью, что для крупных стратегических операций, которой несомненно был разгром Франции, — крайне редкое и чрезвычайно трудное достижение.
К сожалению для нас, ровно через год после разгрома Франции, немцам удалось повторить это с нами. Да, как верно отметил тот же Сталин накануне войны: «Советский Союз — это не Польша, это не Франция и это даже не Англия и все они, вместе взятые». Поэтому он, потеряв в первые недели войны больше земли и техники, чем западные союзники во Франции, все же смог оклематься и уничтожить Германию.
Но цена за это стала самой высокой среди всех, которую любой народ мира платил за любую победу в истории человечества. Интересуйся мы разгромом Франции более внимательно — эта цена могла быть намного ниже.